Яркий выпуклый образ первого русского Патриарха Московского и всея Руси, святителя Иова., помимо жития, нашел отражение и в русской литературе, в частности, в трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов».
Отмеченный в свой период иночества еще Иоанном Грозным, будущий Патриарх получил по протекции царя сан архимандрита. Иов поддерживал политику Бориса Годунова еще в тот период, когда будущий государь выполнял регентские функции при царе Феодоре Иоанновиче. Годунов, в свою очередь, видел в митрополите Иове, который стал первым русским Патриархом именно в период его правления, союзника, несмотря на отдельные разногласия по разным вопросам политики внутри страны.Такая любопытная союзническая взаимосвязь: Годунов продвигал Иова, влиял на выборы его персоны на престол Патриарха и всячески поддерживал его, Иов способствовал реформам и деяниям Годунова, поначалу регента, а впоследствии и государя.
Не стоит задача пересказывать житие святителя. Поэтому здесь приведен для освещения лишь один эпизод: роль Патриарха в истории Смуты. И даже не в целом саму эту роль – она также известна из жизнеописаний Иова. Как и его его влияние на Годунова при выдвижении Бориса Феодоровича на царский престол. И его подвижнические усилия в борьбе с вражеской интервенцией, внутренней смутой и Лжедимитрием. И, в итоге, его благословение митрополита Ермогена на патриаршество и на духовное лидерство в борьбе с интервентами и лжецарями, завершившееся полной нашей победой.
Анализ выбранного эпизода истории взят не из жизнеописаний и не из исторических документов. Но из художественной литературы – бессмертного творения А.С.Пушкина: трагедии «Борис Годунов». Известно, что Пушкин пользовался различным историческим и летоописательным материалом, но в целом изначально опирался на версию Н.М.Карамзина о тайне «угличского дела», о роли Годунова в мутной истории смерти царевича Димитрия как вероятного «заказчика» ликвидации наследника. На этой фабуле и построен сюжет трагедии. Есть обоснованные сомнения и в роли самого Карамзина в формировании не самого светлого исторического образа Годунова: как никак, Н.М.Карамзин являлся официальным придворным летописцем дома Романовых. Правомерность восхождения которых на трехсотлетнее впоследствии правление само по себе недостаточно легитимно в контексте событий Смутного времени. Поэтому косвенной задачей придворного историка являлось очернение персоны Годунова и неправомерность его царствования. Не говоря уже о том, что царевич Димитрий являлся «наследником» престола весьма условно: брак, официально седьмой, Грозного и Марии Нагой, от которого «царевич» был рожден, не был благословен Церковью, мать царевича Димитрия формально не являлась царицей, и автоматическое престолонаследие не совсем безусловного цесаревича могло бы вызвать свой собственный поворот в истории Смуты.
Но вернемся к святителю Иову. В той мутной и сложной обстановке Иов поддерживал и «продавливал» Годунова, который то ли искренне, то ли показательно, набивая себе цену, долго отказывался принять венец. И Патриарх включил в итоге козырный аргумент анафемы. Иов и в будущем поддерживал Бориса как царя. А это многое значит: из жизнеописания святителя очевидны его честность, прямолинейность, бескомпромиссность, духовность и прочие замечательные качества, которые не ставят под сомнение его искреннюю и неконъюнктурную поддержку Годунова. А это, в свою очередь, косвенно «обеляет» персону Годунова, исключая его зловещую роль в убийстве конкурента!
Один лишь эпизод из пушкинской трагедии подтверждает, что святитель идет до конца в любых вопросах. Тем более в вопросах принципиальных, невзирая на нешуточную реальную угрозу своему благополучию, статусу и даже самой жизни.
Появление самозванца, слухи о его успехах и о его союзничестве с польской шляхтой и Римским престолом, будоражат двор. И вот на совете, в замешательстве ищущем выход из проблемы: что с этим вообще можно делать, отличный вариант решения предлагает Патриарх Иов. Правда, в тексте трагедии делает он это весьма двусмысленным образом. Первосвященник рассказывает историю о чудесном исцелении некоего пастуха у могилы царевича; как после этой новости сам Иов посылал тогда людей в Углич, дабы удостовериться в рассказе прозревшего слепого, и получил подтверждение, «…что многие страдальцы // Спасение подобно обретали». И Патриарх предлагает:
«Вот мой совет: во Кремль святые мощи
Перенести, поставить их в соборе
Архангельском; народ увидит ясно
Тогда обман безбожного злодея,
И мощь бесов исчезнет, яко прах».
Вот идеальное решение проблемы полной дискредитации самозванца: вот настоящий царевич, вот мощи его нетленные! То есть, наглядно, со всей очевидностью, перед всем народом развенчать узурпированный самозванцем бренд, лишить противника его главного оружия. Поскольку не так страшен сам Отрепьев. Пусть бы он и поддержан Римом и Речью Посполитой. Но гораздо более опасно имя «убиенного» и, на тебе!, «воскресшего» царевича, способного привлечь под свои знамена «толпу безумцев». Но здесь необходимо отметить следующее. У этого варианта решения есть свои побочные эффекты. Предлагая такое решение, Патриарх ставит Бориса перед выбором между пользой государственной и выгодой личной. У Пушкина в данной сцене после повествования об исцелении пастуха стоит ремарка: «Общее смущение. В продолжение сей речи Борис несколько раз отирает лицо платком». И после предложенного Иовом разрешения ситуации снова пушкинская ремарка: «Молчание». Почему? Да потому, что в этом решении звучит косвенное, но недвусмысленное обвинение: царевич не стал жертвой несчастного случая; царевич был убит. Каждому, присутствующему при этой описанной сцене, русскому человеку той эпохи было без пояснений понятно, что становятся чудотворными лишь останки убиенного младенца, а не погибшего в результате несчастного случая. Смелое предложение Патриарха является как решением проблемы самозванца, так и косвенным вызовом царю, что именно убийство, а не случайность было причиной гибели царевича. Прямого обвинения – кто убил – нет. Но на фоне всех слухов, мнений, сплетен и сомнительных фактов, связанных с гибелью Димитрия, такое решение было попросту прямым обвинением Годунову. Патриарх, по сути, возвращает Бориса в русло изначальной задачи: сделать выбор между своей совестью и безопасностью страны, между личным интересом и государственным. Признать, хотя и косвенно, что вопреки официальным выводам следствия, царевич был убит, а не погиб случайно! Отсюда и «молчание», оторопь всех присутствующих. И что же предпринимает Борис? В первый момент после рассказа Иова — ничего! Царь бледнеет, согласно тексту, «и крупный пот с лица его закапал».
Оставим «на совести» Карамзина и Пушкина твердое убеждение в причастности Годунова к ликвидации «наследника». Именно по фабуле сюжета и эта приведенная сцена построена на этой версии. Но мы вполне можем предположить, что, если так и было бы на самом деле,то пушкинская литературная версия лишь подтверждает бесстрашие и следование истине святителя Иова.
Именно эта черта его характера, на фоне повсеместного шкурничества и предательства многих, власть предержащих, дорога потомкам и привлекает, без ложного пафоса, и каждого православного христианина, и любого патриота своего Отечества.
Во время оно (5)